все эти предсказания — совершеннейшая чепуха! Выброси их из головы, а то у тебя будут ночные кошмары.
— Лили не единственная из моих знакомых, кто играет в шахматы, — сказала я. — У меня есть друг, который участвовал в турнирах.
— Правда? — быстро спросил Ллуэллин. — Я его знаю? Я покачала головой. Бланш уже собралась было заговорить, но Гарри вручил ей бокал шипучки. Она улыбнулась и сделала глоток.
— Довольно, — сказал Гарри. — Давайте лучше выпьем за новый год, что бы он нам ни принес.
И около получаса после этого мы пили шампанское. Потом наконец мы взяли пальто и вышли на улицу. Перед нами, словно по волшебству, явился лимузин, и все уселись в него. Гарри велел Солу сначала подбросить меня — я жила на набережной Ист-Ривер. Когда лимузин остановился у моего дома, Гарри вышел из машины и крепко обнял меня.
— Надеюсь, наступивший год принесет тебе счастье, — сказал он. — Может, ты сделаешь что-нибудь с моей невозможной дочерью. По правде говоря, я в этом нисколько не сомневаюсь. Я загадал такое желание, когда увидел падающую звезду.
— А у меня сейчас искры из глаз посыплются, если я немедленно не отправлюсь в постель, — проговорила я, сражаясь с зевотой. — Спасибо за флип и шампанское.
Я пожала Гарри руку и пошла домой. Он стоял и смотрел, как я вхожу в темноту вестибюля. Привратник спал в кресле,
сразу за дверью. Он даже не пошевельнулся, когда я пересекла слабо освещенное фойе и остановилась у лифта. В здании было тихо, как в могиле.
Я нажала кнопку, и двери лифта тихо закрылись. Пока он поднимался, я достала из кармана пальто салфетку и перечитала предсказание. Никаких связных мыслей по поводу его содержания у меня так и не возникло, и я спрятала записку в карман. У меня хватало проблем, которые требовали самого пристального внимания, так к чему придумывать себе новые? Двери лифта открылись, я вышла в полутемный коридор и направилась к своей квартире, гадая, каким образом предсказательница узнала, что мой день рождения — четвертого апреля, в четвертый день четвертого месяца.

Фьянкетто

Епископы — прелаты с рогами. Деяния их полны коварства, ибо каждый епископ использует положение свое не во благо, а выгоды ради.
Папа Иннокентий III (1198-1216). Quaendam Moralitas de Scaccario

Париж, лето 1791 года
— Дерьмо, дерьмо! — воскликнул Жак Луи Давид.
В ярости он бросил на пол черную самодельную кисть и вскочил на ноги.
— Я велел вам не двигаться. Не шевелиться! Теперь все складки нарушены. Все пропало!
Он сердито испепелял глазами Валентину и Мирей, позировавших на возвышении в студии. Девушки были почти обнажены, прикрытые только прозрачным газом, который был тщательно уложен и подвязан под грудью в подражание древнегреческому стилю, столь популярному тогда среди парижских модниц.
Давид закусил сустав большого пальца. Его темные волосы торчали в разные стороны, черные глаза горели яростным огнем. Фуляровый платок в синюю и желтую полосу был дважды обернут вокруг шеи и завязан бантом, припорошенным угольной пылью. Зеленый бархатный жакет с широкими расшитыми полами сидел на нем косо.
— Теперь придется все начинать сначала! — простонал художник.
Валентина и Мирей молчали. Они вспыхнули от смущения, глядя на широко раскрывшуюся за спиной художника дверь студии.
Жак Луи раздраженно оглянулся через плечо, В дверях стоял высокий, хорошо сложенный молодой мужчина такой изумительной красоты, что казался почти ангелом. Густые кудри золотых волос были перехвачены сзади простой лентой. Длинная сутана из пурпурного шелка, словно вода, обтекала его совершенные формы.
Невероятно синие глаза молодого человека спокойно смотрели на художника. Он усмехнулся, глядя на Жака Луи.
— Надеюсь, я не помешал, — сказал гость, разглядывая двух молодых натурщиц.
Девушки замерли, словно пугливые лани, готовые сорваться с места. В голосе незнакомца слышалась мягкая уверенность человека из высшего общества, слегка разочарованного столь холодным приемом и ожидающего, что хозяева вскоре исправят ошибку.
— А-а-а… Это всего лишь вы, Морис, — раздраженно проговорил Жак Луи. — Кто вас впустил? Знают же, что я не выношу, когда меня отвлекают от работы.
— Надеюсь, не всех гостей, которые заходят к вам до завтрака, вы встречаете в подобной манере, — ответил молодой человек, по-прежнему улыбаясь. — К тому же, на мой взгляд, ваше занятие мало напоминает работу. Над такой работой я не прочь потрудиться и сам.
Он снова взглянул на Валентину