Национального собрания. Позвольте представить вам монсеньора Шарля Мориса де Талейрана-Перигора, епископа Отенского…
Мирей, ахнув, вскочила на ноги, подхватив ткань, чтобы прикрыть грудь. Валентина же испустила такой пронзительный визг, что у ее кузины чуть не лопнули барабанные перепонки.
— Епископ Отенский! — кричала Валентина, пятясь от него. — Сам дьявол с копытом!
Обе молодые девушки соскочили с помоста и выбежали из комнаты. Морис посмотрел на Давида с кривой усмешкой.
— Обычно я не вызываю такого эффекта даже после яростных постельных баталий, — прокомментировал он.
— Похоже, ваша репутация бежит впереди вас, — ответил Давид.
Давид сидел в маленькой столовой, располагавшейся сразу за студией, и смотрел на рю де Бак. Морис устроился спиной к окну, в кресле, обитом сатином в красно-белую полоску, за столом из красного дерева. Стол был накрыт на четверых: несколько ваз с фруктами и бронзовые подсвечники, расписанные цветами и птицами фарфоровые приборы.
— Кто бы мог подумать, что девицы так испугаются вас? — сказал Давид, вертя в руках шкурку от апельсина. — Примите мои извинения за эту неловкость. Я был наверху, девушки согласились переодеться и спуститься к завтраку.
— Как так случилось, что вы стали опекуном всей этой красоты? — спросил Морис. Он повертел в руках бокал с вином и сделал глоток. — Слишком много счастья для одного. Тем более для человека вашего склада. Просто расточительство, да и только.
Давид бросил на него быстрый взгляд и ответил:
— Не могу не согласиться с вами. Ума не приложу, как управляться с этой обузой. Я обегал весь Париж, чтобы отыскать хорошую гувернантку и продолжить образование своих племянниц. Просто не знаю, что делать, особенно с тех пор, как несколько месяцев назад моя жена уехала в Брюссель.
— Ее отъезд не был связан с прибытием ваших обожаемых «племянниц»? — спросил Талейран, подсмеиваясь над незавидным положением художника.
— Вовсе нет, — печально сказал Давид. — Моя жена и ее семья верны роялистам. Они возражают против моего участия
в Собрании. Они считают, что художник из буржуазии, которого поддерживала монархия, не может открыто выступать на стороне революции. С тех пор как пала Бастилия, мои отношения с женой стали очень напряженными. Она выдвинула мне ультиматум: требует, чтобы я отказался от поста в Национальном собрании и прекратил рисовать политические полотна, иначе она не вернется.
— Но, мой друг, когда вы открыли свою «Клятву Горациев», люди толпами приходили в вашу студию на Пьяцца дель Пополо, чтобы возложить цветы перед картиной. Это был первый шедевр новой Республики, а вы стали ее избранным художником.
— Я знаю об этом, а вот моя жена — нет, — отметил Давид. — Она забрала с собой в Брюссель детей и хотела взять моих воспитанниц. Однако одним из условий моего с аббатисой договора было то, что девочки будут жить в Париже, за это я получаю содержание. Кроме того, я принадлежу этому городу!
— Их аббатиса? Ваши воспитанницы монахини? — Морис чуть не лопнул от смеха. — Какая приятная неожиданность! Отдать двух молодых девушек, Христовых невест, под опеку сорокалетнего мужчины, к тому же не являющегося им кровным родственником. О чем думала эта аббатиса?
— Девочки не монахини, они не принесли обета. В отличие от вас, — добавил Давид назидательно. — Кажется, именно эта суровая старая аббатиса предупредила их о том, что вы — воплощение дьявола.
— Учитывая мой образ жизни, в этом нет ничего удивительного, — признал Морис. — Тем не менее я удивлен, услышав, что об этом говорила аббатиса из провинции. Я ведь старался быть осмотрительным.
— Если наводнять Францию своими незаконнорожденными щенками, будучи возведенным в сан служителем Бога, значит проявлять осмотрительность, тогда я не знаю, что такое неосмотрительность.
— Я никогда не хотел становиться священником, — резко ответил Морис. — Но приходится обходиться тем, что досталось тебе по наследству. Когда я навсегда сниму с себя это облачение, я впервые почувствую себя по-настоящему чистым.
В это время Валентина и Мирей вошли в маленькую столовую. Они были одеты в одинаковые серые платья прямого покроя, которые дала им аббатиса. Искру цвета добавляли лишь их сияющие локоны. Мужчины поднялись, чтобы приветствовать девушек, и Давид пододвинул им стулья.
— Мы прождали почти четверть часа, — упрекнул он племянниц. — Я надеюсь, теперь вы готовы вести себя достойно. И постарайтесь быть вежливыми с