собрание. Эта аббатиса — изменница по отношению к Франции, раз она подчиняется подобным приказам Папы Римского, который вместе с Габсбургами и испанскими Бурбонами готовит вторжение во Францию.
— Я должен отметить, что являюсь таким же добрым республиканцем, как и вы, — с жаром ответил Давид. — Моя семья незнатного происхождения, я человек из народа. Я буду держаться нового правительства или пропаду вместе с ним, но закрытие аббатства Монглан не имеет никакого отношения к политике.
— Все в мире, мой дорогой Давид, имеет отношение к политике. Вы знаете, что было скрыто в аббатстве Монглан?
Валентина и Мирей побелели от ужаса, но Давид бросил на Талейрана странный взгляд и поднял бокал.
— Пффф! Старая бабская сказка, — сказал он, презрительно усмехаясь.
— Правда? — спросил Морис.
Его синие глаза, казалось, пытались прочитать мысли девушек. Затем епископ тоже поднял бокал, сделал глоток вина и погрузился в свои мысли. Валентина и Мирей сидели в оцепенении и даже не притрагивались к еде.
— У ваших племянниц, похоже, пропал аппетит, — заметил Талейран.
Давид взглянул на них.
— В чем дело? — требовательно спросил он. — Не говорите мне, что вы тоже верите во всю эту чепуху.
— Нет, дядюшка, — спокойно ответила Мирей. — Мы считаем, что это простое суеверие.
— Конечно, всего лишь старинная легенда, не правда ли? — сказал Талейран, вновь становясь очаровательным. — Но вы, похоже, кое-что о ней слышали… Скажите мне, куда отправилась ваша аббатиса после того, как вступила в сговор с Папой против Франции?
— Во имя спасения Господа нашего, Морис! — раздраженно вскричал Давид. — Можно подумать, что вы из инквизиции, Я скажу вам, куда она направилась, и не будем больше возвращаться к этому разговору. Аббатиса уехала в Россию.
Талейран немного помолчал, потом лениво улыбнулся, как если бы подумал о чем-то забавном.
— Пожалуй, вы правы, — сказал он художнику. — Скажите мне, ваши прелестные племянницы уже были в парижской Опере?
— Нет, монсеньор! — торопливо ответила Валентина. — Мы лелеяли эту мечту с самого детства.
— Как же давно это было! — рассмеялся Талейран. — Ладно, кое-что можно будет сделать. Давайте после завтрака взглянем на ваш гардероб. Так уж сложилось, что я немного разбираюсь в нынешней моде…
— Монсеньор дает советы относительно моды половине Женщин Парижа, — добавил Давид с кривой усмешкой. — Это один из его многочисленных актов христианского милосердия.
— Я должен рассказать вам, как делал прическу Марии Антуанетте для бала-маскарада. И ее костюм тоже был моим изобретением. Никто из любовников не узнал ее, не говоря уже о короле.
— О дядюшка! Не могли бы мы попросить монсеньора епископа сделать то же самое для нас? — взмолилась Валентина.
Она чувствовала огромное облегчение, оттого что разговор перешел на более мирную тему.
— Вы обе и так выглядите прелестно, — улыбнулся Талейран. — Но мы посмотрим, нельзя ли немного помочь природе. К счастью, у меня есть друг, в свите которого состоит самый лучший портной Парижа. Возможно, вы слышали о мадам де Сталь?
Каждый парижанин слышал о мадам де Сталь. Валентина и Мирен тоже скоро с ней познакомились — они оказались в ее сине-голубой ложе в театре «Операкомик». Они увидели, как при появлении мадам де Сталь целое собрание напудренных голов повернулось к ней.
Сливки парижского общества заполнили тесные ложи на ярусах оперного театра. Глядя на выставку украшений, жемчугов и кружев, никто бы не подумал, что на улицах продолжается революция, что королевская семья томится, словно в тюрьме, в своем дворце и что каждое утро телеги, набитые знатью и священниками, отправляются по грохочущей булыжной мостовой на площадь Революции. Внутри подковообразного театра оперы все было великолепно и празднично. Самым восхитительным созданием, признанной красавицей на берегах Сены была молодая гранд-дама Парижа Жермен де Сталь.
Расспросив слуг своего дяди, Валентина узнала о ней все. Мадам де Сталь была дочерью блестящего министра финансов Жака Неккера, которого Людовик XVI дважды отправлял в ссылку и дважды возвращал на прежний пост по требованию французского народа. Ее мать, Сюзанна Неккер, заправляла самым блестящим салоном Парижа в течение двадцати лет, а Жермен была его звездой.
Имея собственные миллионы, дочь Неккера в возрасте двадцати лет купила себе мужа, барона Эрика де Сталь-Гольштейна, нищего шведского посла во Франции. Следуя по стопам своей матери, Жермен открыла