Рагнар. – Будь проклят Одином этот хромой дурень, который заставил нас совершить по морозу эту бесполезную поездку…
– Да, думаю, что это так, – задумчиво проговорил Стейнар. – А что вы думаете, Олаф? Он мертв?
– Какой смысл спрашивать Олафа? – перебил его Рагнар с грубоватым смехом. – Что он может знать о медведях? Последние полчаса он дремал и видел во сне голубоглазую дочку Атальбранда или, возможно, сочинял для нее очередной стишок…
– Когда вам кажется, что Олаф спит, он видит дальше любого из нас, бодрствующих, – горячо возразил Стейнар.
– О да! – сказал Рагнар. – Спящий или недремлющий Олаф – совершенство в ваших глазах, так как вы пили с ним одно и то же материнское молоко, и это вас связывает крепче любого ремня. Проснитесь-ка, братец Олаф, и разъясните нам: разве наш медведь не мертв?
Тогда я ответил ему:
– Почему же, один медведь, конечно, мертв. Вы же видите череп и куски шкуры!
– Ну вот! Наш семейный пророк уладил все дело! Поехали домой!
– Олаф сказал, что один медведь мертв, – произнес Стейнар, чуть колеблясь.
Рагнар, быстрый, как всегда, уже развернул коня, бросив через плечо:
– А вам одного мало? Вы что, хотите поохотиться за черепом и вороном на нем? Или, может быть, очередная загадка Олафа вас беспокоит? Если так, то я слишком замерз, чтобы сейчас ее разгадывать.
– Все же, я думаю, здесь есть, над чем подумать и вам, братец, – мягко заметил я. – А именно: где спрятался живой медведь? Разве вы не видите, что здесь, на этой льдине, было два медведя и что один из них убил и съел другого?
– Откуда вам это известно? – спросил Рагнар.
– Я видел след второго, когда мы проезжали вон тем березовым лесом. У него поврежден коготь на левой передней лапе, а остальные истерты о лед.
– Тогда почему же, ради Одина, вы об этом не рассказали раньше? – сердито воскликнул Рагнар.
Мне было стыдно сказать, что я в то время размечтался, и потому я ответил наугад:
– Потому что мне хотелось взглянуть на море и льды. Посмотрите, какой у них интересный цвет при этом освещении!
Когда Стейнар услышал эти слова, он разразился смехом. Его широкие плечи затряслись, и в голубых глазах появились слезы. Но Рагнар, которого не волновали ни пейзаж, ни солнечный закат, не смеялся. Наоборот, как это и случалось в подобных случаях, он вспылил и стал ругаться. Затем повернулся ко мне и проговорил:
– Почему же вы сразу не сказали правду, Олаф? Не потому ли, что вы испугались этого медведя, а теперь благодаря вам мы забрались сюда, хотя вы и знали, что он в лесу? Вы надеялись, что прежде, чем мы туда успеем вернуться, станет настолько темно, что охотиться будет уже нельзя?
От этой насмешки я вспыхнул и ухватился за древко своего длинного копья, ибо сказать кому-нибудь из нас, датчан, что он чего-то боится, значило нанести ему как мужчине смертельное оскорбление.
– Если бы вы только не были моим братом, – начал было я, но сдержался, так как по натуре был отходчивым, и продолжал:
– Это верно, Рагнар, я не так люблю охоту, как вы. Кроме того, я считал, что будет достаточно времени, чтобы успеть схватиться с этим медведем и убить его или же самому быть убитым до наступления темноты, и мне не хотелось одному возвращаться завтра утром.
Затем я повернул лошадь и поскакал вперед. И пока я ехал, уши мои были настороже, и я слышал, о чем говорили двое остальных. По крайней мере, мне казалось, что я их слышу, во всяком случае, я знал, о чем они говорили, хотя, как это ни странно, не припоминаю почти ничего из их рассказа об атаке какого-то судна и о том, что я при этом делал или, наоборот, не делал.
– Глупо насмехаться над Олафом, – говорил Стейнар. – Так как, когда он слышит оскорбительные слова, он может совершить сумасшедшие вещи. Разве вы не помните, что произошло в прошлом году, когда ваш отец назвал его «презренным» из-за того, что Олаф сказал, что несправедливо нападать на ладью с теми бриттами, которых прибило к нашему берегу и которые не причинили нам никакого вреда?
– Да, – отозвался Рагнар. – Он прыгнул к ним один, как только наш борт коснулся борта их судна, и навалился на рулевого. Тогда бритты крикнули, что не станут убивать такого храброго парня, и выбросили его за борт. Это стоило нам ладьи, так как пока мы его вытаскивали, оно повернулось и подняло большой парус. О, Олаф храбрый парень, мы все это знаем! Но ему все же следовало родиться женщиной – даже не просто женщиной, а жрицей Фрейи, потому что он только